IFMCart_sessioменестрельглавная
 
ifmc
галерея новости пресса отзыв архив
К 50-летию Евгения Панфилова

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Панфилов

Беру на себя смелость написать эти строки не потому, что больше некому писать о хореографе Панфилове. Текст, мемуары, как угодно, основан на воспоминаниях ещё двоих людей – Марины Романовской и Натальи Чернюк. Желание рассказать связано с ощущением долга перед человеком, духовное родство с которым возникло после нескольких часов общения во время первой встречи и не покидает до сих пор. Написанное, разумеется, субъективно, потому что многое из его жизни мы не знали и не могли знать. С другой стороны, человеческие недостатки и минусы характера подсознательно не исказили цельность личности. Мы видели только то, что прибавляло желания жить вместе с ним. К сожалению, в течение 10 лет истории наших взаимоотношений рядом не было архивариуса. Возможно, во время прочтения обнаружится путаница дат. Возможно, эмоциональная оценка событий прошедших лет не соответствует реальному положению дел. Дело не в этом. Начало было положено спустя месяц после звонка из Перми, в который никто не поверил. Казалось, спустя минуту раздастся повторная трель телефона и он поинтересуется результатами чудовищного розыгрыша. Не раздался. Женский голос автоответчика мобильного телефона и тогда и сейчас, 30 мая 2003 года отвечает одно и то же: «Абонент временно недоступен». Потом показалось, что как-то мало и неубедительно. Почти через год пришло понимание, что и не надо много и помпезно.

Впервые мы встретились в ноябре 1992 года. Запомнилась его огромная волчья шапка. Казалось, мех заполнил собой весь салон микроавтобуса, в котором Панфилов ехал в гостиницу. И ещё было очень трудно уследить за быстрой, сродни скороговорке, речью. Витебск небольшой город. За те 7 минут, которые потребовались на дорогу от железнодорожного вокзала до одноимённой гостиницы, встречающая его Наталья Чернюк, сделала вывод: «Наш человек». Мы, конечно, знали о Панфилове до первого знакомства, слышали о появлении театра. И когда в суматохе самого трудного, первого дня Наталья сказала в офисе Дирекции Фестиваля эту фразу, добавив: «… Такой интересный», все успокоились и занялись приёмом других гостей. В тот год он приехал для работы в жюри конкурса без труппы, лишь с художником по свету.

С момента первой встречи, Панфилов не лукавил и не скрывал того, что хотел сказать. Безумно дорожил театром, очень ревностно относился ко всему происходящему с его танцорами не только на сцене, но и за кулисами. В свой последний приезд не переставал говорить: «У меня самая красивая труппа в мире! Скажи!?». Иногда мы узнавали досадные подробности, связанные с организацией быта театра на фестивале, за которые сейчас просто стыдно. Никто ни разу не слышал ни одного слова упрёка ни от него, ни от артистов балета. Никогда не было претензий по поводу недостатка репетиционного времени. Почему он нас щадил, каких сил ему стоило оставлять за кадром всё, не относящееся к танцу, мы уже не узнаем. Упорства и терпения Панфилову хватило до самого конца.

  На том фестивале Евгений не только «жюрил», но и выступал. Накануне он без тени смущения сказал, что постановкой занимался на верхней полке купе вагона и не успел смонтировать фонограмму и вообще: «А сколько надо по времени?». Согласитесь, для члена жюри это слишком. Но выхода не было, выступление заявлено в программе Фестиваля. Отыскали огромное количество белого шёлка. Название моно хореографической миниатюры утвердили вместе за кулисами – «Остров». В недрах кромешной тьмы сцены забрезжил красный свет. Дым цвета крови рассеялся и на сцене родился человек, в муках и конвульсиях, нелепый и красивый одновременно. Из вороха белых одежд появилось яйцо, совершенный символ начала. Лысая голова, красивый торс и только ему свойственное движение рук были потрясающе образны. На глазах у зрителей, в танце, прошла жизнь человека. В танце, полном библейских откровений, в метаниях между искушениями плоти и доводами разума и души. За 12 минут вокруг бутафорского яйца прошёл мистический танец жизни и смерти. Финал. Не тихое увядание, не страх и боль близкой смерти, а выстраданный уход человека.

Таким было «рождение» хореографа в Витебске. Бутафорское яйцо хранится в нашем городе до сих пор. Панфилов оставил его в подарок, потому что не собирался больше танцевать «Остров». У него было много идей, в чём убедился в течение последующих лет не только Витебск. Тогда, вначале девяностых, глядя на его работы, казалось, что многие из спектаклей сырые. Вот тут не продумал хореографическую связку, здесь не довёл до логического финала мизансцену, почему-то не выдержал стиль… Совершенно иная картина в конце десятилетия. Во всём законченность – в идее, сценографии, костюмах, музыке, исполнении. В огромном по количеству произведений творческом наследии хореографа не всё блестяще. Как выражаются искусствоведы, были и творческие неудачи. Но никогда Панфилова нельзя было упрекнуть в скудости темы и приёмов, отсутствии уникального авторского видения и хореографического мышления. Мы давали ему возможность высказаться. Если он так считал, значит, так надо.

Годом позже Витебск встречал Театр «Балет Евгения Панфилова». В 1993-ем коллектив стал одним из Лауреатов конкурса. Но рассказать стоит о 1996-ом. Тогда Мастер участвовал в конкурсе во второй и последний раз. Панфилову был нужен Гран-при. Не для себя, не для общественного признания собственного таланта. К тому времени в личной биографии хореографа с лихвой хватало званий и регалий. Он был обязан взять главный приз единственного на территории бывшего СССР фестиваля современной хореографии для театра. Вероятно, это был один из важных этапов профессионального становления балета. Конкурсная программа состояла из беспроигрышных для публики «8 русских песен», пронзительных «Дуэты цвета туманов» и других не менее ярких произведений. Не случилось. Несмотря на все мыслимые театральные и хореографические формы, блистательную режиссуру, изящество стилевых решений – не случилось.

Награждение Лауреатов 1996-ого оставило тягостные чувства. В глазах Панфилова было недоумение. Артисты театра были откровенно потрясены и подавлены. Первые премии конкурсов с мировыми именами откровенно не вязались со второй премией в городе Витебске. Поздно вечером, оставшись одни после проводов всех участников фестиваля, мы решили, что видели Панфилова в последний раз в жизни. К счастью, нет. Правда, тогда не хватило духу сказать о поразительном впечатлении. Мастерство Евгения резко контрастировало с уровнем труппы в целом. Постановки не «жили», пока на сцене не появлялся Панфилов. Всё было правильным, выстроенным, отрепетированным. Но душа откликалась только при наличии на сцене самого лидера. Стоило тому только показаться из-за кулис, как сцена на глазах преображалась, взгляд приковывался к Панфилову и уже не отпускал его до самого конца, вбирая то важное и сокровенное, что хотел сказать хореограф. Признались в этом позже, когда театр стал ТЕАТРОМ.

От Перми Витебск отделяют тысячи километров. Ежегодные краткие встречи на фестивалях и редкие телефонные звонки были максимум того, что мы могли себе позволить для общения. Лишь узнавали о новых гастролях, сезонах, проектах, постановках в своём и других театрах. Дивились сумасшедшей работоспособности. Панфилов был образованным человеком. Касаясь в разговорах самых разных тем, Евгений без рисовки цитировал высказывания античных и современных философов, обсуждал литературную классику и новинки, любил поэзию. Как хореограф, вбирал в себя огромное количество музыкального материала, знал классическую музыку. Каким-то чутьём определял актуальность современных мелодий и песен (работая над коммерческими постановками, часто совершенно не ориентировался в именах и репертуаре нынешних поп-звёзд). Панфилов был благодатный зритель и умный собеседник. Он профессионально считывал мысль, идею, оценивал художественные приёмы спектаклей своих коллег. И, если автор того стоил, отстаивал его талант в спорах с другими, делился с братьями по цеху знанием и опытом.

Панфилов и пресса не отдельная тема. Мастер не был исключением из правил отношений между Талантом и обыденными тиражами обыденных газет. Сказать, что не обращал внимания на рецензии – неправда; не интересовался мнением искусствоведов – неправда. Ненавидел писанину. Взвивался при упоминании отдельных имён корреспондентов. И не скрывался в кулисах интриг, а говорил прямо и безапелляционно при личных встречах. Не щадя последних, тыкал носом в их собственную безграмотность и поверхностность. Вероятно, количество лестных и разгромных резюме по поводу балетов Панфилова составляет пятьдесят на пятьдесят. От обвинений в абсолютной некомпетентности в современном танце, до публичных признаний в гениальности от представителей элиты искусства. Но, прежде чем привести пример из уст свидетеля, не могу не рассказать вот о чём.

На фестивале 2001 года театр выступал с двумя спектаклями – «Капитуляция» и «Бабы. Год 1945». Первое отделение оставило тягостное чувство неминуемой катастрофы. От «Капитуляции» веяло такой безысходностью, такой предопределённостью неизбежного трагического финала, что я так и сказал ему об этом в перерыве, пока артисты готовились к следующему выступлению. На вопрос, почему так мрачно, уничтожающе, Панфилов рассказал следующее: «Я это почувствовал издалека. Я не планировал сразу браться за спектакль. В работе уже два других. Но с каждым днём внутри какое-то давление растёт, всё вытесняет. В конце концов, всё увидел – музыку, костюмы, декорации и взялся за репетиции. Никак не мог придумать название. Не приходит в голову и всё тут. Спектакль готов, надо запускать буклет, афишу и всё такое, а названия нет. В тот день утро было свободным, в театре моя репетиция после обеда, встал злым и вдруг – есть, есть название. Сразу легко, как камень с плеч свалился. Причём удивительно легко стало, подумаешь название? Прихожу в театр и только там, во второй половине дня обо всём узнал…». Знаете, какой это был день? 11 сентября 2001 года.

Так вот, возвращаясь к началу. В конце разговора Евгений грустно улыбнулся и пообещал, что во втором отделении будет полегче. Так и сказал – полегче. Не могу добавить ничего нового по поводу этого спектакля и повторю высказанное в отчёте об IFMC '2001. «Бабы» были признаны слезами зрителей, стали признанием вины за исковерканную или предназначенную судьбу русской женщины, признанием мастерства необычных танцовщиц. Панфилов мог, сколь угодно раз, с размаху ударить по литаврам или расчётливо извести душу прямыми инъекциями боли. Благо, тема для спекуляций благодатная и плюс «Балет толстых». Спектакль чист и гармоничен. Панфилов не использовал танцовщиц балета, а дал возможность высказаться пластике большого тела. Необыкновенно символичным было даже движение большой груди – матери, жены, защитницы государства. После спектакля в комнате Международного жюри не хватало только Евгения, он благодарил в гримёрной своих толстых. Наконец появился в проёме двери и остался стоять. Он был очень взволнован. Настолько, что не мог скрыть своего волнения, даже если бы очень хотел. В противоположном торце комнаты, в своём классическом образе – скрестив руки на груди – расхаживал живой классик, хореограф, Народный артист СССР, художественный руководитель Национального Академического Большого театра балета Беларуси Валентин Николаевич Елизарьев. Поверьте, если увидите Елизарьева таким, знайте, это высшая степень сосредоточенности и раздумий. Увидев вошедшего Панфилова, Валентин Николаевич подошёл к столу, взял бутылку, налил две рюмки, подошёл к Евгению и, протянув одну из них, сказал: «Панфилов, вы гений».

По поводу критики. Что значат мнения, если из года в год десятки городов могут сказать о переполненных залах на выступлениях театра. Витебск не нуждался в рекламе о предстоящих гастролях. Можно не расклеивать афиши, не катать рекламу на телевидении и радио, не выдумывать рекламные трюки и уловки с целью зрителя заманить. Достаточно было Директору фестиваля Марине Романовской просто обмолвиться, что будет Панфилов и город жил настроением встречи.

IFMC сделал себе имя на Панфилове. Мы и сами осознавали, что некорректно из года в год приглашать его театр. Фестиваль обязан обеспечивать доступ на сцену новым именам, давать зрителю новый спектр эстетических переживаний. Но сердце категорически не соглашалось с доводами фестивальных догм и начиналась административная утряска по организации приезда. Иногда не было денег, чтобы оплатить хотя бы проезд труппы. Мысленно отказавшись от приезда театра, не хватало духа позвонить Евгению и сказать об этом. Панфилов звонил сам с другого конца света в 4 часа утра и, не извиняясь, сразу к делу: «Мариша, так когда мы заезжаем?». Наутро (по витебскому времени) мы собирались, в очередной раз обсуждали финансовые пропасти фестиваля и, не имея за душой ни копейки, давали добро. Не знаем, как он выкручивался перед артистами за бесплатные выступления в нашем городе. Как объяснял благотворительные концерты. Надеялся ли получить гонорар спустя год после аплодисментов зрительного зала. Однозначно, Панфилов влюбил в себя Витебск в 1997-ом. Город праздновал 110 лет со дня рождения Шагала. Масса представительных зарубежных делегаций, посольства практически всего дипломатического корпуса Европы в Беларуси, искусствоведы с мировыми именами, сотрудники самых уважаемых музеев, туристы. Театр выступал с премьерой «Барабаны для вселенной, а скрипки для печали» посвящённой художнику, прославившему Витебск. Мы помним, как высокопоставленные зарубежные гости сбегали с официальных раутов, чтобы посмотреть этот балет. Мы помним наше волнение, когда за три часа до выступления, Панфилов ничего не объясняя, руководил рубкой лозы в близлежащем парке имени Фрунзе. И, наконец, помним балет для Витебска. После часа с лишним болела душа. Гибкие стволы лозы за спинами танцоров превращались в зловещие плети, сплетались в звёзды Давида как вечный символ изгнанников, то служили единственной хрупкой ступенькой, чтобы помочь ближнему взлететь и вырваться из столетий бесконечных преследований. Передать в бессловесном танце личную драму человека, сумевшего рассказать с помощью холста о мечте в мир – ну как это пришло ему в голову?! Трещали россыпи барабанов ударной установки на сцене, крича на весь свет о коммерческом успехе. Шум и реклама добились того, чтобы герои полотен, парящие над кривыми улочками провинциального города, превратились в предмет престижа и вкладывания денег. Финал – дома и заборы игрушечного города связаны верёвками с танцорами. На одном конце – фрагмент мечты, на другом – верёвка-петля на шее артиста. Последний эпизод – танцоры покидают сцену, растаскивая Художника по кусочкам.

Вся, без исключения, команда Фестиваля Панфилова любила. Стать куратором коллектива, на период его жизни в городе, считалось за честь. С ним обожали поговорить на серьёзные темы, не стесняясь спросить о непонятом, просто поболтать. Евгений не капризничал и не требовал внимания. Было очевидно, что ему неловко просить вторую чашечку кофе, помочь обменять деньги или обратиться с просьбой купить бутылку минералки.

Витебск Панфилов любил. Переживал, как реагирует зал во время концерта – вначале у пульта рядом с художником по свету и в конце выступления, нервничая у кулис сцены. Внешне сосредоточен и спокоен. Но однажды я положил свою руку на его плечо и почувствовал настоящий озноб. А дальше начинался профессионал. На аплодисментах Евгений выходил на сцену, зал рукоплещет стоя, несколько раз опускается и на возрастающий гул аплодисментов зрителей снова поднимается занавес. Хореограф вместе с танцорами возвращается в гримёрную, крепко захлопывает за собой дверь и лучше туда не соваться. Если честно, в выражениях, которые оттуда доносились, Панфилов не стеснялся. Казалось бы, что ему от артистов ещё надо? В Витебск Евгений привозил специальный репертуар. На самом деле, наш зритель многое видел. Никакой промоушн, никакие имена и регалии не помогут записать исполнителю в творческое резюме признание IFMC , если нет на то оснований.

Не знаю, понравится ли то, что я скажу Витебску. В целях экономии средств, мы никогда не имели возможности побыть с участниками фестиваля хотя бы половину дня после его окончания. Нет времени спросить, поблагодарить, пожать руку. Сразу после награждения, когда ещё не спaла первая волна радости и поздравлений Лауреатов конкурса, всегда начинаются лихорадочные сборы в обратный путь. И буквально через три часа трудно поверить, что фестиваль был – опустошение вокруг и в душе жуткое. Однажды, зайдя после Гала-концерта в комнату Дирекции Фестиваля, увидел следующую картину. Наши окружили Панфилова, сидящего ко входу спиной. У всех в руках пластмассовые стаканчики с шампанским. Слышу окончание монолога Евгения: «…. поймите правильно. Я не просто в Витебск еду. В первую очередь, я к ней еду… - вдруг осёкся, начал оглядываться вокруг и оправдываться … - ну и к вам, тоже». Эх, Панфилов. Решил, что кого-то обидел. Речь шла о директоре Фестиваля Марине Романовской. Мы прекрасно понимаем, что не будь её – не было бы Фестиваля. Не будь Панфилова – не было бы одноимённого Театра. Но так сказал Панфилов. Евгений искренне уважал Марину, доверял ей и делился сокровенным, не умаляя достоинства каждого из нас.

В ноябре 1999 года, за несколько месяцев до присуждения театру звания Государственного, Панфилов, сидя в 201 комнате, уговаривал нас приехать в Пермь. Мы только переглянулись, подумав о расстоянии и стоимости билетов, как Евгений, поймав мизансцену с глазами, начал убеждать: «Ну, чего вы? У нас сейчас фирменный поезд ходит. Сервис, в спальном вагоне каждого купе холодильник, телевизор… - спохватывается … - Нет, такой, конечно, не оплачу, а купе оплачу». В этом весь Панфилов. Иногда попадёшь впросак и не знаешь, как покраснеть обратно, как такое мог сказать. У него всё было честно и естественно. Если не может, значит, не может.

Последние годы Панфилов был броским и стильным. Часто лысую голову украшал платок, завязанный в духе ближневосточных традиций. Причём, аксессуар был абсолютно функциональным – ноябрь в Витебске не курорт. То вышитая бисером и блёстками шапочка, то пилотка в унисон с длинным до пят чёрным плащом (прибавьте ещё надменный вид). То, привезенные из Японии кожаные штаны, назвать стоимость которых язык просто отказывается. Но что удивительно. Это продолжение Панфилова, его театра. Даже антураж был адресован зрителю. Стоило сказать, как хорошо он выглядит – как Панфилов загорался: «Правда? Как я придумал?». Не было в этом рисовки в привычном смысле. Он играл образами и был рад оценке. Всё его существо излучало окружающим: «Вам нравится? Так берите меня, давайте вместе играть, оригинальничать, жить».

На десятилетие театра, торжество по поводу вручения звания Государственного первому в России и бывшего СССР театру современного танца, поехала Марина Романовская. Предстоящую поездку омрачала мучительная задача о выборе подарка. Либо банально, либо дорого – третьего не дано. Идя накануне домой, скорей для очистки совести решила заглянуть в антикварный магазин, что напротив профсоюзной гостиницы. Зашла, поглядела и увидела фарфоровый тазик. Довольно большой, роспись напоминает гжель. Стала разглядывать, вертеть. На дне раритета штамп английской фирмы с датой начала прошлого века. Сказала продавцу о своих сомнениях, получила грамотный ответ и даже сертификат изучила. Всё то – тазик английский, начало века, фарфор и с тех пор живёт в Витебске. Дальше всё просто – ёмкость «явно» принадлежала Шагалу. Да и недорого, к счастью. Панфилов был рад приезду Романовской. Несмотря на хлопотность официального мероприятия, успевал рекомендовать Марину, Витебск и фестиваль. Наконец наступил момент вручения подарка. В конце выступления прозвучало:

«Гениальные головы
И натруженные ноги,
Опускали в этот тазик -
И творцы, и боги»

Никто не знал, что встреча будет последней, первой и последней попыткой совместного творчества, поэтому поделюсь подробностями. Только тогда, работая бок о бок, стало понятным, какой темп жизни задал себе и выдерживал Панфилов. Не преувеличивая, мы можем поработать. Но степень его самоотречения, безумного самопожертвования театру, искусству сродни абсолютной. Боже, как всё противилось намеченной цели, его участию в шоу, посвящённом открытию Международного конкурса модельеров-дизайнеров «Белая амфора» в мае 2002 года. Желание совместной работы с театром зрело в сознании Марины Романовской несколько лет. Наконец всё сошлось – идея, финансовые возможности, желание Панфилова, теоретическая возможность вырвать театр из расписания гастролей. Потом, всё как обычно – на глазах таяла сумма денег от обещанной. Кроме контрактных обязательств в Москве, Евгений получил приглашение на постановку в Мариинском театре, начав при этом готовить новую премьеру в собственном. График гастролей труппы ещё больше уплотнился. Времени оставалось всё меньше, отчаяние нарастало. Режим подготовки сумасшедший – съёмки в аэропорту «Минск-2» (кто не пробовал, сделайте попытку поснимать на взлётной полосе). Отшив по телефону авторских коллекций на территории всей Беларуси. Кастинг манекенщиц и демонстраторов в возрасте от 5 до 70 лет. За две недели до шоу «Белая амфора. Зал ожидания» мы садимся в поезд «Полоцк-Москва» и на следующее утро встречаем труппу театра на Рижском вокзале, возвращавшуюся проездом домой. Вместо цветов - сантиметр и обмер танцоров для пошива костюмов прямо в зале ожидания. Бросаем артистов, занимающихся переездом на другой вокзал, а с Панфиловым и солистом театра Сергеем Райником едем к нашему московскому другу слушать фонограммы звуковой дорожки концерта. Через несколько часов мы в Витебск, а театр в Пермь. Дальше - больше. Вместо планируемого количества танцоров в 20 человек, денег остаётся только на 7. Звоним Панфилову, говорим, слышим: «Не волнуйтесь, всё сделаем». Остаётся неделя, денег ещё меньше. Вместо трёх дней репетиций остаётся два. Звоним Панфилову, говорим, слышим: «Не волнуйтесь, всё сделаем». Остаётся два дня до приезда. Весь сюжет держится на Панфилове, а он даже не приступал к черновым наброскам в классе! У Романовской сдают нервы, просит поговорить меня. Звоню Панфилову, делюсь сомнениями, слышу: «Послушай, Эдик. В Витебске у меня есть целых полтора дня и нет ни одного из трёх театров. Не волнуйся, всё сделаем». День приезда труппы. Через двадцать минут с момента остановки вагона, Панфилов - параллельно - смотрит декорации, оценивает размеры сцены, слушает, что от него хотят (!), что-то спрашивает у художника по свету, ведёт примерку костюмов и, взяв с собой фонограмму, уходит в класс заниматься постановкой. Хореографическую увертюру к шоу мы смотрели впервые через 2 часа. Это было чудо. В шести тактах Панфилов передал суть шести национальных культур. Это было нельзя сделать, если бы всё не происходило на наших глазах. Мы вслух признались, что никто не поверит, что это поставлено за несколько часов и нет смысла об этом даже говорить. Евгений улыбнулся, забрал следующую фонограмму и отправился снова в класс. Спустя какое-то время собираемся в зале смотреть новый хореографический сюжет. Включается запись. Панфилов останавливает и просит поставить другую, с которой он работал в классе. Мы недоумённо переглядываемся и, в конце концов, выясняем следующее. В спешке режиссёр по звуку ошибся и дал Панфилову не ту фонограмму. Что тут сказать? Диаметрально противоположное музыкальное настроение эпизода – вместо джазовой лёгкости поиздержавшийся рок пятилетней давности, смена звукового ряда в целом и самое убийственное – вся музыка шоу жёстко увязана по времени с видеорядом, с выходом манекенщиц. Делать нечего, давайте смотреть, что получилось. Через пять минут все в восторге. Блестяще! С юмором, фантазией, оригинальными театральными приёмами. Но время на звучание отпущено ровно 4 минуты 32 секунды. Кромсать цельность увиденного рука не поворачивается и некогда. Просим замерить продолжительность. Можете не верить, секунда в секунду. Мистика. Так мы прожили полтора дня. Шоу было замечательным. Год спустя, приехавшие на «Белую амфору'2003» иностранные специалисты в области лёгкой промышленности первым делом спрашивали – будет ли в открытии балет. Тот вечер, ночь после концерта были единственными в нашей жизни, когда мы всласть наговорились с Панфиловым и семью артистами балета. Обо всём, о ни о чём. Мастер был доволен, танцоры не скрывали удовольствия от участия в эксперименте, телефон разрывался от благодарностей зрителей.

Когда фестивалю исполнилось 10 лет, Панфилов дал нам право выбрать произведение в награду самим себе, которое театр исполнит на заключительном концерте. Думали, в общем-то, недолго – «Вальс для помутнённых рассудком». В этом спектакле какая-то потрясающая энергетика жизни. Он по-своему увидел и отредактировал крылатую фразу - от смешного до великого один шаг. В его балете нет этого шага. Это нескончаемый водопад смеха и слёз. В трагикомедии жизни нет пауз. Как мы этого не замечали?

На IFMC '2002 мы были вместе – участники Национального конкурса, жюри, пресса, гости, зрители. За исключением одного человека, который должен быть вместе с нами. Каждый ноябрь мы видели его в коридорах Дворца, слышали его голос. Именно в этой безнадёге дней он так нужен, Евгений Алексеевич Панфилов, который больше никогда не придёт на репетицию и никогда не выйдет на поклон к зрителям. Думаю, нелегко было стать Мастером, жить с полной самоотдачей. Нелегко было завоевать признание, в первую очередь, образованного зрителя. Нелегко было стать театру Пермским Государственным. Первым Государственным театром современного танца России. Мы переживали, радовались и берегли друг друга на расстоянии тысяч километров и в дни ежегодных встреч. Пусть коротких и обрывчатых, но без пустых слов и лукавства. И вся эта прижизненная и посмертная муть в его адрес – грех. Не его. Грех слышать только то, что хочешь. Надо бы беречь художников, хотя бы после смерти.

14 августа 2002 – 30 мая 2003
Эдуард Чернивчан

 

 

 
  вверх
 

Дизайн: MultiMedia © 2001